по фандому: хмены, первый класс, меня заставили, правда-правда угадайте-кого-будем-пейринговать *лицоладонь*
как фонад персонажей-детей, не могла не попытаться. О мой бог, как не вышло. Эрика писала, переживая вместе с ним, но текст получился вообще никаким, и это самое обидное, наверное, что вообще приключалось за всю мою ффкерскую практику - у меня до сих пор под ключицами сжато так, что дышать сложно, а текст вообще фу.
Чарльз не получился просто потому что он милая няшечка, а милые няшечки у меня не выходят - они же травоядные, сами понимаете
писалось как:

262, Чарльз
Чарли идёт на кухню за молоком, и видит в холле маму в темно-синем декольтированном платье и сережках. Снова уходит. Она оборачивается – глаза у неё шальные-шальные – и рот её складывается в идеально круглое «о».
- А, - говорит, - это ты.
Черли хочется съежиться под её взглядом, спрятаться или уйти, но приготовленный Мартой теплый какао (точно, по средам какао, молоко в четверг) так и манит к себе.
На слабую улыбку-гримасу мама не реагирует, только смотрит испытующе.
«Что он здесь вообще делает?» - понял бы Чарли, даже если бы не умел читать мысли. Но он умеет, так что знает, что «здесь» - это не в комнате и даже не дома, а в её жизни. В носу неприятно щекочет, но если сжать зубы и быстро моргнуть, сразу проходит.
- Я за какао, мам, - объясняется он.
Чарли уже семь, так что он не плачет, когда мама уходит – как, впрочем, и в три, и пять и вообще всегда. Мама – это не очень важно, она бывает дома набегами, зато тут всегда Марта и Джесси.

..И даже когда тем же вечером какой-то полицейский говорит, мол, мама умерла, её кто-то сбил, Чарли все рано не плачет.
- Как тебя зовут, мальчик? – улыбается мужчина, хотя у него в документах написано. Сам он, Джон Пирс, представился Сэмом. Чарли сейчас не хочет ни о чем думать, так что думает он вместе с полицейским – о его дочери и жене, о помятой кушетке в гостиной, о том, какой у этого мальчишки, Чарльза Френсиса Кравьера, огромный и шикарный дом, о…
Просто не думает.
- Чарльз, - улыбается в ответ Чарли.
Мама всегда звала его «Чарли».


234, Эрик. осторожно, вы видели это в фильме.

- Все будет хорошо, - из-за шума в ушах не понятно, как она это произнесла, хотя интонации сейчас кажутся ужасно важными – а верит ли?
Монета. Просто жалкий кусок метала. Вспомнить, как это было с воротами и сделать так же. Чуть-чуть сдвинуть, и маму отпустят. Чуточку.
Двигайся. Двигайся. Ну же, монетка, да твою ж мать!
- Раз, - переводит взгляд с Эрика на неё этот человек.
- Все хорошо, - говорит она, и голос у неё почти уверенный.
Мама. Мама-мама-мамочка. Двигайся, чертов кусок метала, блять, двигайся, быстрее, ну же, ну же, давай же! Тело от напряжения трясет крупной дрожью, вены вздулись, мысли мечутся, в голове гудит и что-то сейчас обязательно произойдет, уже вот-вот, и ну же, давай же, уже почти…
- Два.
Зрачки от ужаса расширяются так, что больно, голова сама оборачивается и в глазах панически мечется «мама, мама, как ты, что мне делать, как, я не могу просто, вещи не двигаются сами по себе…»
- Все хорошо. Все хорошо. Хорошо, не волнуйся, у тебя получится. Все хорошо, - и на этот раз слышно, что что-то не так.
Господи, надо наконец сдвинуть чертову моменту, иначе мама..!
- Три.
Звук выстрела и глухой стук от падающего тела раздаются одновременно. Потом – тишина.
И от вороха мыслей в голове ничего не остается. Слепая ярость сама гнет колокольчик, крушит шкафы, сжимает шлемы и вообще все – само, но это так неважно теперь. Потому что отсчет не идет назад.
Никогда.
Почему-то.


В общем, есть у кого дельные советы без "аффтор, убейся апстену и больше НИКОГДА не пиши по этому фандому"?
..ну, попробовать надо было.